Доктор Ирина

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Доктор Ирина Кузьминична Цехмистро, моя мама, отдала медицинской деятельности сорок лет. Она немного стеснялась своего не слишком благозвучного отчества – любила, когда ее называли по имени. Ирина родилась в Чугуеве в 1922 году, здесь с отличием окончила школу. Помню ее рассказы о школьных годах, о жизненном укладе в довоенном городе, о школьных проказах, первых поклонниках. Среди них был известный в будущем поэт Борис Чичибабин. Они учились в одном классе, будущий классик тогда носил фамилию Полушин и звался просто Боря. Уже в школьные годы проявлялся его поэтический талант, он писал стихи на злобу дня, эпиграммы на соучеников, был к Ирине неравнодушен, ведь она слыла первой красавицей. «Красавица города Ира Цехмистро тревожит мое естество». Помню, что друзьям нравилась его сентенция «Судьба играет с человеком, а человек играет на трубе».

В последний предвоенный год Ирина поступила в Харьковский медицинский институт, окончила первый курс. Дальше учиться помешала война. В период учебы в институте она познакомилась со студентом Василием Лапшиным. Провожала его на фронт, подарила свою фотокарточку с надписью «Пусть тебя озарит счастливая звезда». Василий вернулся с Победой, фотография всю войну была при нем, как талисман хранила его. Сейчас находится в нашем семейном архиве.

Немцы оккупировали Чугуев в конце октября 1941 года. Из-за тяжелой болезни бабушки, А. Ф. Каргиной, которая была парализована, семья не имела возможности эвакуироваться, осталась в городе. Отец Ирины продолжил врачебную деятельность по поручению законных властей. Дочь помогала отцу по уходу за ранеными и больными. Ирина вела дневник (он опубликован). В нем описаны впечатления о зверствах фашистов, жизни в оккупированном городе. Молодая девушка с ненавистью обо всем этом пишет, не теряя в то же время веру в нашу Победу. В августе 1943 года Чугуев освободили наши войска.

Осенью возобновились занятия в институте. Студенты занимались в полуразрушенных, холодных аудиториях, многие недоедали, даже встречались опухшие от голода. Однако уже чувствовалось преддверие Победы, на трудности не сетовали, был энтузиазм и душевный подъем. На занятия из Чугуева в Харьков добираться было очень трудно, поезд практически не ходил, не говоря уже о чем-то вроде автобуса. Ирина добиралась на попутных грузовиках, лежа в кузове, – так человека не заметно со стороны. Шоферам категорически запрещалось брать пассажиров под страхом наказания по законам военного времени. Кое-кто все же решался, но были дни, когда в Харьков приходилось идти пешком, а это 40 километров. Ну и что, ведь после ужасов рабского существования такие мелочи за серьезные трудности не принимались – была молодость, воодушевляла мысль о скорой Победе, возможности приобрести желанную профессию.

 

 

Студентка Ирина Цехмистро была круглой отличницей. Ректорат института выдвинул ее на представление к Ленинской стипендии. В то время это для студента было наивысшим поощрением. Однако кафедры общественных наук и военная кафедра выступили против, ведь она была на оккупированной территории (ох уж эти кафедры, они задавали тон в институте). Пребывание в оккупации было серьезным пожизненным клеймом. Стипендию не дали. Во всех анкетах приходилось о пребывании в оккупации писать. Человек оказывался как бы не совсем полноценным, не продвигался по службе. Тем не менее, институт был успешно с отличием закончен, даже военная кафедра присвоила выпускнице звание старшего лейтенанта медицинской службы. Ирина Кузьминична Цехмистро поступила в аспирантуру.

С фронта вернулся студент Василий Иванович Лапшин, будущий инженер. Молодые люди решили пожениться, что и произошло в 1947 году. Через год в любви родился автор этих строк, но с аспирантурой пришлось распрощаться из-за трудностей со мной. Семья вернулась в родной город. Молодой доктор пришла на работу в качестве участкового детского врача. В те годы декретный отпуск предоставлялся очень короткий (два месяца). Работы было очень много, в послевоенные годы наблюдался бум рождаемости. Заболевания у детей протекали тяжело из-за бытовой неустроенности, недоедания. Антибиотики в те годы были большой редкостью. За неуспех в лечении спрашивали с врача строго. Мама часто советовалась со своими родителями о назначаемом больным детям лечении (отец был врачом, а мама – фармацевтом).

Случилось так, что в больнице появилась вакансия врача-рентгенолога. После курсов по рентгенологии мама стала работать по этой специальности, ставшей ее выбором, призванием и любовью на всю жизнь. Рентгеновская аппаратура была весьма примитивной, давала большое излучение. Когда я, случалось, заходил в рентгенкабинет, там всегда пахло озоном, как в грозу, – воздух ионизировался от рентгеновского излучения. Работать на таком аппарате было крайне вредно, ведь производились не только рентгенограммы, когда рентгенолог мог быть под какой-то защитой. Многих пациентов приходилось обследовать под специальным экраном, когда доктор не был защищен. Существовали допустимые нормы облучения, но их сплошь и рядом приходилось превышать, ведь тяжелые больные ждать не могли. Я наблюдаю за работой современных рентгенологов: у них аппаратура иная, цифровая, работать за экраном они не стремятся, да и особой необходимости в этом нет. Все больше компьютерных томографов, дающих исчерпывающую информацию о состоянии того или иного органа, или системы. Врач при исследовании находится в отдельной комнате и от облучения гарантированно защищен. В большой степени рутинные рентгеновские исследования заменила ультразвуковая диагностика, не причиняющая вреда. В пятидесятые – семидесятые годы о таком и мечтать не приходилось. Особенно губительными для врача-рентгенолога были призывные кампании, когда под экраном приходилось обследовать сотни призывников. Никакие доводы о том, что это крайне вредно и опасно, во внимание не принимались. «Вы срываете призыв, вы что, против Советской власти?». Приходилось работать. Что стоило здоровье какого-то врача, когда стоят такие задачи?!

Мой отец самостоятельно соорудил защитную свинцовую ширму, однако она не защищала голову рентгенолога. Работа в подобных условиях не могла не сказаться пагубно на здоровье, что и не замедлило дать знать о себе. Здоровье мамы пошатнулось, при обследовании в Харьковском институте Медрадиологии у нее диагностировали тяжелую лучевую болезнь. Длительное лечение принесло некоторое облегчение, однако работать рентгенологом было категорически запрещено. Пришлось менять специальность, переучиваться.

Ряд лет Ирина Кузьминична работала заведующей баклабораторией санэпидстанции. Однако все это было не то. Она в силу своего характера привыкла быть лидером, излагать истину в последней инстанции, стремилась, чтобы к ней прислушивались, огромный опыт это предполагал. Помню рассказы о правильно поставленных при рентгеновском исследовании диагнозах и своевременно и обоснованно проведенных поэтому операциях, о том, что ее ценят доктора и пациенты. Что даже авторитетнейший хирург и главный врач больницы А. А. Бурцев прибегает к ее помощи в диагностике, зная ее квалификацию и безупречную репутацию – рентгеновские диагнозы подтверждались при операциях. Знающие Ирину Кузьминичну коллеги и пациенты подтверждали эти слова. Мама была абсолютной бессеребреницей, о каких-то подношениях от благодарных пациентов не могло быть и речи. Семья жила скромно. Покупка мутоновой шубы являлась большим событием с последующим возвращением долгов. Мы все жили в квартире деда. Быт был незатейливым, газ и водопровод в квартире отсутствовали, воду носили в ведрах из уличной колонки на специальном коромысле, топили печь дровами или углем, на ней и готовили.

Подруга мамы Елена Андреева (Елочка), выйдя замуж, перебралась в Ленинград, пригласила маму (Цешечку) к себе в гости. В Чугуев пришла телеграмма: «Ира, приезжай, на Невском кладут феном». Тогда укладка волос феном входила в моду, была новинкой, мало кто знал, что такое «фен». Лена, конечно, шутливо вложила в текст иной смысл. Телеграмму не хотели отсылать, работницы телеграфа усмотрели в ней какой-то шифр. В середине пятидесятых родители побывали в Ленинграде, увидели восстановленный после войны Петергоф, красивейшие дворцы, соборы, были полны яркими впечатлениями. Остановились у Лены в коммунальной квартире, мама впервые увидела газовую плиту и оценила ее преимущества, была в восторге. Общались с блокадниками, были потрясены их рассказами.

Мама любила общество, общение с людьми. Наш дом нередко оказывался полон гостей. Все садились за большой старинный дедов стол (он сейчас в краеведческом музее), общались, рассказывали разные истории, смеялись, пели песни, отец хорошо пел, мама немного играла на пианино. Обедали, пили вино, играли в лото (любимая игра), в карты. Заводили патефон, танцевали. Пластинки выпускал Апрелевский завод, скорость вращения 78 оборотов, на одной стороне было записано только одно произведение, при падении на пол пластинка разлеталась на куски. Помню песни Утесова и Шульженко, танго «Маленький цветок» и «Брызги шампанского». Мужчины носили широченные брюки и пиджаки с подложенными плечами. Женщины были в нарядных крепдешиновых платьях, туфлях на каблуках с непременными белыми носочками по моде тех лет. Даже летом было принято поверх платья надевать что-то вроде пыльника из светлой легкой ткани. В моде были женские шляпки, а мужчины (как кинематографические американцы) при наличии костюма тоже носили шляпы.

В начале семидесятых доктор И. К. Цехмистро, несмотря на настоятельные предостережения специалистов-радиологов, вернулась к своей любимой работе рентгенолога. Не могу не упомянуть ее коллег по профессии Т. П. Маковецкого, Г. Ю. Юринскую, М. Жукова, М. Чегликова. Это были подвижники, мастера своего дела. С ними обсуждались диагностические проблемы, вырабатывались единственно правильные решения.

Мама была инициатором традиционных встреч выпускников Чугуевской первой школы. Среди них были известные люди – поэт Борис Чичибабин, многолетний директор школы Алексей Солодовник, полковники, генералы, известные журналисты (В. Тесленко). Встречи никогда не были скучными, были и застолья, и выезды на природу, и посещения местных музеев, родной школы. Всегда делались памятные фотографии.

Продолжалась интересная и столь любимая работа. Однако условия труда и аппаратура были прежними, стало подводить и до этого не слишком крепкое здоровье. Работать становилось все труднее, все больше манифестировала лучевая болезнь, произошел небольшой инсульт. Надо было уходить на пенсию и серьезно поберечь себя. Но как же без любимой работы? Она трудилась почти до конца. Мама умерла в 1990 году от обширного инсульта, явившегося следствием лучевой болезни, умерла в том же здании, где трудилась всю жизнь. Ее жизнь – это яркий пример подвижничества, служения профессии и долгу. Вот уж подтверждение старого врачебного принципа «Светя другим, сгораю сам».