Чугуев – мое начало, мое маленькое Отечество

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Из воспоминаний нашего земляка Анатолия Владимировича Винникова – сына комиссара Чугуевского партизанского отряда Владимира Михайловича Винникова и племянника первого послереволюционного коменданта Чугуева моряка-подводника Ивана Михайловича Винникова

ВОЙНА

Что такое война мы еще не знали, но очень скоро своими детскими душами ощутили всю ее трагическую суть. Первое, что я увидел, – это был госпиталь с ранеными красноармейцами, который расположился в нашей школе.

На этом мое счастливое детство кончилось. Скоро я увидел папу в военной форме. Еще во время войны с Финляндией он по призыву был на курсах политсостава, ему было присвоено звание политрука. В петлицах папиной гимнастерки было по три кубика, а справа на ремне в кобуре был револьвер. В этом звании он ушел на фронт и погиб под Воронежем в 1941 году.

В конце сентября наша семья была эвакуирована, также с нами ехала самая младшая мамина сестра Вера. Эта 19-летняя комсомолка, окончившая 10 классов, никоим образом не могла оставаться под оккупацией нацистов. В годы войны, да и после нее, Вера очень много сделала для нашего выживания в невероятно тяжелых условиях. Мы все многим обязаны ей за то, что остались живы.

Нас погрузили в товарные вагоны, приспособленные для перевозки людей. Вагоны присоединили к эшелону из Харькова, который вывозил оборудование военных заводов. К эшелону были присоединены две платформы с зенитно-пулеметными установками. В наших двух вагонах ехали семьи, как тогда говорили, ответственных партийных и советских работников города и района.

Путь наш в эвакуацию был нелегок и нескор. Более месяца мы были в дороге. В начале пути, после Купянска, под Валуйками, наш эшелон бомбили. Бомбы свистели и падали, но ни одна не попала. На станции Валуйки я впервые увидел результаты нацистских злодеяний – разбитые, обгоревшие остовы вагонов, глубокие воронки от взрывов бомб. А еще... Еще не полностью убранные останки человеческих тел. Вот только тогда я стал понимать, что такое война. Это страх, горе, ужас, смерть...

 

 

В конце октября наши два вагона были поставлены в тупик на железнодорожной станции Или в Алма-Атинской области Казахстана. К вагону подошли местные жители: рыбаки и путейцы. Нашу семью взяли к себе рыбаки. Их дом состоял из двух комнат. Одну из них предоставили нам. Менее чем через месяц всех прибывших из Чугуева перевезли в село Мерке Джамбулской области.

Сначала поселили нас в районном Доме культуры, прямо в зрительном зале. Потом стали расселять по другим местам. Нам досталась однокомнатная, если можно так сказать, квартира. Все удобства располагались на свежем воздухе.

Мама пошла на почту работать телефонисткой, брат Леня, который в 1941 году окончил 7 классов, был принят на почту учеником монтера электросвязи. Я пошел во второй класс. Вера устроилась на маслосырзавод. Сыворотка, еще теплая от приготовления сыра, которой местные кормили своих свиней, была такой вкусной и много раз заменяла нам все продукты питания. Я тогда полюбил свежую сыворотку и всю жизнь отношусь к ней бережно.

Жили мы не очень... Хлеб покупали по карточкам. Остальное где-то покупала мама, кое-что после работы приносил брат. Вся остальная наша выживаемость зависела от нашей труженицы Веры. Мы очень хорошо запомнили то время.

Запомнился мне один, на первый взгляд, забавный случай. Соседка по дому, местная жительница, зарезала курицу. И я увидел, что куриные лапки она выбросила за дувал (глиняный забор). Уловив момент, я метнулся за дувал, боясь, чтобы не опередили меня местные собаки, нашел лапки, спрятал в карман, принес домой и отдал маме. Она стала строго у меня спрашивать, где я их взял, не украл ли и не видел ли кто мой поступок. С трудом я убедил маму, что мой поступок честен. Вечером на всю нашу квартиру распространился запах куриного бульона – суп с курятиной! Этот чудесный запах я запомнил на всю жизнь, и как только чувствую запах курятины, тут же приходят мне на память куриные лапки в Казахстане.

В школе, в которой я учился, было по три параллельных класса: русский, казахский и узбекский. Но мы все на переменах общались между собой без переводчиков. Никаких межнациональных недоразумений у нас не было. А еще нам несколько раз объявляли, что без куска железа в школу не приходить. Задача была такой: где хотите (по дворам, на обочинах дорог, на свалках), но найдите что-нибудь железное и принесите в школу. Так мы посильно помогали фронту для победы над врагом.

В августе 1943 года пришла долгожданная весточка об освобождении от оккупации родного края. Мама послала письма своим сестрам с просьбой прислать вызов для возвращения на родину. Иначе, без вызова, разрешения на отъезд органы ГБ не дадут. Ведь шла война, и все переезды на освобожденную местность проводились под строгим учетом и контролем.

В ноябре мы получили вызов и в декабре отправились в обратный путь домой. Дорога была долгая и трудная. Помню, на железнодорожной станции Арысь пришлось с помощью родных залезать в вагон через окно, куда подавали наши небольшие чемоданы. Спали, как правило, если появлялась такая возможность, только на верхних багажных полках старых плацкартных вагонов.

…1 января 1944 года мы прибыли на железнодорожную станцию Чугуев. Никакого вокзала не было. На фоне развалин была какая-то одинокая будка. Нас встречал дядя Коля Поздняков – муж маминой старшей сестры тети Паши. Взяв каждый свои вещи, мы пошли за дядей Колей в город. Шли долго, и я никак не мог понять, где же мой родной Чугуев. Города как такового не было. Кругом одни развалины, призраки разрушенных и сгоревших домов. Я долго не мог понять, где мы идем. Дядя Коля остановился и сказал: «Толя, вот здесь была твоя школа». Я смотрел на огромную кучу бревен и битого кирпича, засыпанных снегом, и, осознав, что это все, что осталось от моей первой школы и госпиталя для раненых красноармейцев, ответил дяде Коле, что теперь я знаю, как найти наш довоенный дом.

Дом наш на удивление уцелел. В нем уже жили разные родственники. Его спасло то, что он был построен на косогоре и на половину врыт в землю, а крыша была железной, да и к тому же он был почти не виден весной и летом из-за деревьев.

Вместо улиц были дорожки, протоптанные через бурьян, достигавший человеческого роста. Вокруг нашего дома все остальные дома были сожжены войной, остались только кирпичные стены. Но город жил. В сентябре возобновились занятия в школах. В этом отношении городу повезло – осталось целым новое, построенное в 1940 году трехэтажное здание школы. Почти сразу начали работать магазины, особенно хлебные.

Отдельно о Хлебе. Да, о Хлебе! Хлеб Чугуевского завода (старейшее предприятие в центре города) всегда отличался особенным вкусом и ароматом. Ведь его пекли в основном для армейских воинских частей. Спустя многие десятки лет, возвращаясь в родной город, я с огромным наслаждением угощался им.

Но в те далекие времена детства наш хлеб был каким-то особенным. Очень нравилось, когда мама отрезала горбушку. Я делал корытце (вынимал мякоть) и в него вливал немного пахучего базарного подсолнечного масла, немного сольки – это был настоящий торт! А летом, когда созревала вишня, я с кусочком хлеба залазил на дерево и с удовольствием ел плоды с хлебом. Потом и арбузы ел с хлебом. Уж очень глубоко в мою память вошел тот послевоенный хлеб. А мне в то время приходилось отстаивать длинную очередь за хлебом по карточкам.

Ходить по улицам было очень опасно: после того, как весной 1944 года сошел снег, стали видны оставшиеся мины и снаряды. Да и патронов было просто навалом. Ведь это была полоса земли над обрывом, где немцы держали хорошо подготовленную оборону. Среди оставшихся траншей и ходов сообщений были видны зарытые в землю металлические колпаки с бойницами для пулеметов. И всюду валялись боеприпасы. Вездесущие пацаны легко разбирались в минах и снарядах. Были храбрецы, которые пытались их разряжать. Довольно нередко раздавались взрывы, после чего были калеки, а иногда и хоронили любопытных мальчишек. Дядя Коля вовремя просветил и предупредил меня о возможных последствиях мальчишеских экспериментов. Я с благодарностью помню до сих пор откровенное и суровое предостережение бывалого солдата. Спасибо ему за то, что уберег меня от жизненной катастрофы. После этого я боеприпасы не трогал, а что касается винтовочных и автоматных патронов, то мы с ребятами баловались с ними. Когда жгли прошлогодний бурьян, предварительно на верхушку кучи насыпали патроны. А когда костры разгорались, мы прятались за кирпичными стенами сгоревших домов, наслаждаясь звуком (свистом) разлетавшихся гильз и пуль.

В мае таких как я позвали помогать нашему пригородному колхозу. Если в 1943 году в Казахстане я познакомился с лошадью и даже научился управлять ею, то в 1944 году в нашем колхозе я уже научился управлять волами, водить их за налыгач, и разным простейшим премудростям сельских работ.

Зимой, в морозные дни, по дороге из школы я заходил на базар, и там знакомая тетя давала мне стакан молока, конечно, разведенного, но тепленького. Мама договорилась с ней об этом. Я же был еще слабый, болезнь в Казахстане еще долго напоминала о себе. Мама очень старалась, чтобы я все-таки окреп.

В марте, когда растаял снег, мы в огороде тети Паши тяпкой выковыривали прошлогоднюю мерзлую картошку. Тетя Паша ее мыла, затем перекручивала на мясорубке, перемешивала с отрубями (мука была в редкость) и жарила на сковороде, которую протирала кусочком сала, завернутого в марлю. Мы называли это блюдо ландыками. С голода было вкусно!

Но я оставался мальчишкой и, конечно, шалил. Однажды, помню уже после войны, идя в школу в только что приобретенных американских армейских ботинках с металлическими подковками, я решил покататься на свежей наледи нашей речушки Чуговки. Катался по руслу, по ходу ее течения. Думал, что это займет немного времени. Тем более, что через пять минут я мог выйти на другую улицу и прямиком в школу. Но и здесь не обошлось без происшествия. Катание подходило к концу, когда я, разогнавшись, заскользил по льду. Вдруг лед начал оседать, остановиться и выскочить на берег я уже не мог. Мгновение – и я был по пояс в воде. Хорошо, что речушка в этом месте была не глубокой. Выбравшись на берег, через минуту почувствовал, что брюки мои деревенеют на морозе. Какая школа?.. Домой нельзя, мама может расстроиться. Что делать? Решено. Иду к тете Паше на последнюю улицу на окраине. Не говоря ни слова, она раздела меня и загнала на русскую печь, которая, к счастью, уже топилась. Было тепло, а уже вечером я в сухой одежде был дома. Мама так и не узнала о случившемся.

До весны 45-го дожили мы в надежде, что скоро будет лучше... Однако период войны научил нас многому. Первое – это выживать в любых условиях, будь то голод или холод, в жару азиатскую или мороз резко континентального климата, в случайной одежде с чужого плеча или тряпично-резиновых чунях. Второе – это то, что мы не плакались, не жаловались и не просили милостыню. А жили на гроши, которые честным трудом заработали взрослые. У меня в голове никогда не было мысли, чтобы что-то где-то украсть или кого-то обмануть. Всему этому учила нас наша дорогая и любимая Мама. Память о ней – моя личная гордость!

Редакция благодарит В. А. Бондаренко за предоставленные материалы.