Тревожные дни и тяжелые годы

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Давно отгремели победные залпы весны 1945-го… C каждым годом мы все дальше и дальше уходим от тех грозных и страшных событий, уже практически не встречаем на улицах ветеранов Великой Отечественной войны, увенчанных боевыми орденами и медалями. Новые поколения успели вырасти в мирное время, не зная взрывов бомб и ужасов оккупации.

Наша землячка Юлия Аркадьевна Смородова осенью 1941-го подростком встретила войну в Чугуеве. В свое время она была гостем нашей редакции. Ее рассказ, преисполненный боли и слез, мы предлагаем нашим читателям.

«Сентябрь 1941 года… Еще шли занятия во всех школах Чугуева. Сообщений с фронта – никаких; все, кто имел радиоприемники, сдали их; газет нет. Через город небольшими соединениями проходили войсковые части. Остановились у нас в доме на ночлег; капитан говорил, что, мол, ничего страшного не происходит, наши войска просто идут для переформирования. Правда, объяснял, что если увидим в небе самолет и от него полетят палочки (это он мне, девочке, объяснял), то нужно падать на землю, – это бомбы.

Начались беспокойные дни, в небе над городом шли воздушные бои, где-то стреляли зенитки, кружили самолеты, загорались и падали далеко за Зачуговкой. Занятия в школах прекратились, а в новой школе (теперь ООШ №1) разместился госпиталь. Люди стали получать документы на эвакуацию, моя мама (учительница) получила литер на Ульяновск и сухой паек: сахар темный, сухари, сало. Этот паек так и стоял у нас в корзинке у двери, ожидая, когда мы двинемся в путь. Эвакуация шла как-то незаметно, не знаю, может быть, люди уезжали ночью?.. Мы с мамой думали, что уедем поездом, потом пошел слух, что будем уезжать машинами, потом – подводами. Но никто нам ничего не сообщал, никто к нам не приходил, а мы боялись уходить из дому, чтобы не пропустить тех, кто за нами придет.

 

 

Уже шел октябрь: дни пасмурные, шел противный дождь, над городом повисла свинцовая, тяжелая тишина. Эта тишина сводила с ума! Вдруг появились грузовики с военными, они быстро, не останавливаясь, проезжали мимо. И вот последний грузовик – битком набитый военными и сзади собака – овчарка. И все это в молчании. Люди смотрят солдатам вслед, а они даже не поднимают глаз, им просто нечего было сказать в утешение. И здесь меня буквально прорвало; у меня, девочки, началась истерика, я рыдала, кричала: «Мама, они уходят, придут немцы, а мы? Я пионерка, а придут фашисты?» Это была моя вторая сильнейшая истерика. Первая случилась у меня, ребенка, за 2 года раньше, когда моего папу (учителя) в числе двадцати учителей нашего города, ночью арестовали и увели. Я страшно плакала, не пошла в школу (мне было 9 лет), стояла на письменном столе перед портретом папы, пела ему его любимые песни и плакала, плакала…

…Наступило 29 октября. Был темный, холодный и сырой вечер. Город замер. От тишины ломило в ушах. Мы с мамой пошли к соседям, которые жили с нами в одном дворе, а дверь в своем доме заперли. Сидим мы вместе с ними, перед нами горит коптилка (мы называли ее каганцом). Вдруг с улицы услышали чей-то резкий крик: «Вперед!» по-немецки. Все замерли. Вошли немцы, как потом оказалось, это были мадьяры. Вслед за ними дня через два уже вошли немцы с автоматами наперевес. Через некоторое время мы с мамой решили вернуться в свой дом, а там уже был сорван замок на двери и по комнатам шастали солдаты – открывали ящики комода, копались по всем углам, а один держал в руках нашу корзину с сухим пайком. Мама бросилась ее отнимать, а я уцепилась за маму с криком: «Мама, отойди, прошу тебя, он убьет тебя!». И только мой крик и слезы остановили маму. Немцы ушли. Так начиналась наша оккупация.

Здание, которое находится напротив «Делового двора» на ул. Гоголя (теперь Гвардейская), заняла немецкая комендатура. Не помню точно через какое время немцы забрали еврейские семьи, не успевшие эвакуироваться, вывезли за город и расстреляли. Шло время, люди стали голодать и пошли в села пешком менять вещи (пальто, обувь, часы, валенки) на ведро картошки или в лучшем случае кукурузы или ячменя. Моя мама уходила с соседкой в села, оставляя меня одну в доме на 2–3 дня. И, как ни странно, я не боялась. Собирали наши родители в полях после зимы мороженую морковь, полусгнившую картошку. Пекли лепешки. Хорошо было то, что первое время были запасы картошки в погребе со своего приусадебного участка.

…Начало 1943 года. Зима. Немцы занервничали, стали подбрасывать все новые силы, которые проходили через наш город. Один австрийский фельдшер рассказывал, что части идут под Волчанск, и там настоящая мясорубка. Потом стали слышны все ближе и ближе артиллерийские обстрелы; и вот в конце февраля в город вошли наши войска – в новом обмундировании, с оркестром. Люди ликовали, целовали и обнимали воинов, спрашивали о своих близких. Мы с мамой тоже спрашивали о моем брате (он ушел на фронт через год после окончания школы), но дело в том, что мы не знали даже в каких он войсках.

…Но счастье наше длилось недолго – в первой половине марта начались страшные бомбежки, бомбили с немецкой пунктуальностью через каждые 15 минут, налетали целыми армадами. Город рушился, город горел. Это был ад! Были жертвы и среди мирного населения. На ул. К.Либкнехта бомба попала в погреб, где было множество людей, почти никто не уцелел. В здании бывшего юнкерского училища, где лежали наши тяжелораненные воины, горела даже крыша. Не всех раненых удалось вывезти.

Мы с мамой и соседями прятались в своем погребе, потом перебежали в более надежный погреб нарсуда, потом – в котельную, баню (наша усадьба была рядом с ней), затем забились в подвальное помещение какого-то полутораэтажного дома. Там были массы горожан, теснота, грязь, люди – завшивленные и голодные. Когда совсем стало невмоготу от этих адских бомбежек, побежали мы на Зачуговку, где было, как казалось, несколько спокойней, но и там продолжались бомбежки. Вдруг все стихло, и опять наступили страшная тишина и полная неизвестность. Кто? Немцы? Наши? Снова немцы. На Кочетокской улице увидели повешенного мужчину с табличкой на груди «Партизан», потом на ул. Харьковской – повешенную женщину с табличкой «За помощь партизанам». Вскоре последовал приказ немецкого командования: «Всем жителям города в 24 часа покинуть город, в случае неповиновения – расстрел!» И потянулись люди с котомками и тачками по трассе в сторону Харькова, останавливаясь в ближних и дальних селах…

И только в августе 1943 года наш Чугуев стал свободным окончательно. Мы вернулись в наш разграбленный, без окон и дверей дом. Началось восстановление города. Но война продолжалась…