Колыбель таланта

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Чугуев военно-поселенный

«Некоторые пишущие о художниках называли меня казаком – много чести. Я родился военным поселянином украинского военного поселения», – пишет И. Е. Репин в своей книге «Далекое близкое».

Война с наполеоновской Францией, принесшая славу Российской империи, принесла невероятные страдания ее народу. Казна опустела, более миллиона молодых людей погибли. Сотни тысяч селений были разорены. А государство окружали державы, которые не прочь были урвать часть территории. «Что делать?» – такой вопрос стоял перед государем. Выход с положения подсказал военный министр Аракчеев. Он по образцу Пруссии устроил в своем имении под Новгородом военное поселение. Императору идея понравилась. В 1817 году начали учреждаться военные поселения в Украине. Чугуев стал их центром. В городе стоял штаб 3-й уланской военно-поселенной дивизии. Непосредственно устройством их занимался генерал-лейтенант Лисаневич – активный участник прошедшей войны.

Чугуев должен был стать по замыслу Аракчеева образцовым военно-поселенным городом. Дома чугуевцев сносились, кривые улочки выравнивались, вишневые и яблоневые сады вырубывались. Город стал неузнаваем. Его пересекали ровные улицы, город застраивался однотипными домами. Однообразной была и жизнь поселян. Они вынуждены были делать все по команде начальников. В то время по Чугуеву ходил стих:

Жизнь в военном поселенье –

Настоящее мученье.

Только не для всех.

Поселяне голодают,

Зато власти поживают

Очень хорошо…

Поселянские здесь хаты

Стоят рядом, как солдаты,

Все по чертежам…

В такой обстановке и суждено было родиться великому художнику И. Е. Репину.

Чугуевцы

«Несмотря на бесправную униженность, – писал И. Е. Репин в своей книге «Далекое близкое», – поселяне наши были народ самомнительный, гордый. На всякий вопрос они отвечали возражением.

– Вы что за люди? – спрашивают чугуевцев, когда их подводы целыми вереницами выезжают в Харьков на ярмарку.

– Мы не люди, мы чугуевцы.

– Какой товар везете?

– Мы не товар, мы – железо.

На улице каждого проходящего клеймили они едкими кличками. Всякий обыватель имел свое уличное прозвище, от которого ему становилось стыдно». Кстати о прозвищах. Они до сих пор существуют. Спросите на улице, скажем, в Осиновке, где живет человек по фамилии. Могут не ответить, задумаются. Потом спросишь по прозвищу:

– Где живет Блоха?

– Так это вот, третья хата.

 

 

Окружение юного Репина

Слово «мать» для мальчика было святым. Любовь к матери привила сама Татьяна Степановна, и не уговорами, назиданиями, а своим примером.

Она умела читать и читала много. Училась возле брата, который готовился поступать в юнкера. Знала многих поэтов. Особенно ей нравился Жуковский. Была набожной женщиной. Не переносила пьянство и табакокурение. Однажды она у мужа нашла дорогую, инкрустированную серебром трубку и без сожаления бросила в печку. Собственно, если говорить о воспитании детей, то оно лежало полностью на матери.

Отвечая на вопросы историка Д. И. Яворницкого, И. Е. Репин 7 апреля 1928 года писал: «Отец мой Ефим Васильевич служил в Чугуевском уланском полку при Николае I… Жил он 90 лет и три месяца (родился в 1804 году, марта 11-го…) Отец был в походах: Персии, Турции, много видел, был грамотным. Служил ремонтерем в Чугуевском уланском полку, но никакого чина не имел. …Любимые его воспоминания были из военной жизни, из походов. У него есть три медальки: за турецкую войну, за персидскую и за венгерскую крестик 1831 года».

Когда Ефим Васильевич не был в походах и на службе, то «батенька и маменька, – вспоминает И. Е. Репин, – сидели за столом. Большой самовар кипел, стояли чашки, стаканы, молочник со сливками, кувшин с молоком, лежали харьковские бублики и огромная харьковская булка.

…Батенька был в чистой рубахе и штанах тонкого сукна стального цвета. Он был чисто выбрит, желтые усы подкручены по-солдатски, и волосы гладко причесаны».

Военная служба не красила Ефима Васильевича. И. Е. Репин вспоминает, как отец уходил в очередной поход в серой шинели, какой-то подавленный, а после его ухода в доме было голодно. Давали черный хлеб с солью, да и того мало.

У И. Е. Репина был брат Василий (1856-1918) – чугуевский телеграфист, потом музыкант. Он хорошо освоил различные музыкальные инструменты, имел прекрасный музыкальный слух. Позже, по совету А. И. Рубца – земляка и профессора Петербургской консерватории, поступил на учебу в это учебное заведение по классу виолончели. Играл в оркестре Мариинского театра.

Сестра матери, Аграфена Степановна Бочарова, не вышла замуж и жила в семье Репиных. Она осталась неграмотной. Обладала добрым сердцем, все нерастраченные материнские чувства отдала сироте Трофиму Чаплыгину. Женщина прекрасно пела украинские народные песни, чем восторгался будущий художник.

Вот воспоминания И. Е. Репина о своем двоюродном брате Троньке – Трофиме Чаплыгине: «Он работал мальчиком в мастерской у Касьянова, моего крестного, портного для господ военных. У него была огромная голова, коротко остриженная, он знал много сказок, таких занятных, что мы не могли оторваться.

Тронька принес краски и кисточку. Я никогда не видел их и с нетерпением ждал, когда Трофим будет рисовать красками. Первая картинка, арбуз, вдруг на наших глазах превратилась в живую; то, что было на ней обозначено едва черной чертой, Трофим покрыл зелеными полосками, и арбуз зарябил нам в глаза живым цветом; мы рты разинули… Чудо! чудо!»

Когда Тронька уходил, маленький Репин стал плакать; чтобы его утешить, брат оставил краски: «С тех пор я впился в краски, прильнув к столу, что меня едва отрывали для обеда и срамили, что я сделался мокрый, как мышь, от усердия и одурел со своими красочками за эти дни».

Конфуз матери

Татьяна Степановна всегда ходила в церковь: по воскресеньям обязательно, а в будничные дни иногда. В Осиновке стояла Рождество-Богородичная церковь, «о пяти главах с колокольней». Расписывал церковь чугуевский иконописец И. П. Бунаков. «Я не видел лучше этого Спасителя его работы, – вспоминал И. Е. Репин. – В Осиновской церкви – большие картины по стенам, копии с Исакиевского собора. Я видел их в 1893 году еще совсем сохранившимися». Церковные росписи настолько увлекали мальчика, что он совсем не слушал службу, а вертел головой, рассматривая картины библейских сюжетов. Мать сильно огорчалась, приструнивала, одергивала, но все было напрасно. Ей казалось, что все присутствующие устремили свои взгляды на «непутевого» сына.

В советское время церковь оставалась единственной в городе, после разрушения и закрытия других. Она мозолила партийному начальству глаза, да и областное руководство донимало, но жители Осиновки отстаивали свою святыню. Но их сопротивление в 1962 году было сломлено. Тяжело ее разрушали… Не поддавались разборке стены, пригнали два танковых тягача – они довершили дело. Осталась одна сторожка. В ней ныне покойная учительница осиновской школы Нина Александровна Явникова устроила музей земляка.

Ростки таланта

Однажды к Репиным пришла соседская девочка Доня Бочарова, двоюродная сестра, подруга Устьи (сестры И. Е. Репина, прим. авт.) Она увидела прекрасные розы на рисунках мальчика. Девочка стала просить, чтобы братец нарисовал для ее сундучка такой куст. Заказ Дони Бочаровой понравился и другим девочкам, и они просили им тоже нарисовать, «…я с наслаждением упивался работою по заказу».

Однако самое важное было – писание писанок к Великодню. Юный автор делал два прокола в яйце и выпускал содержимое. Потом оно чистилось пемзой. На одной стороне рисовалось воскресение Христа. Оно обводилось затейливым орнаментом. На другой стороне рисовался сюжет по выбору художника.

После этой процедуры яйцо покрывалось белым спиртовым лаком. В дырочку продевался шнурок с кисточкой. Эту работу выполняла сестра Устья. За такое изделие платили по полтора рубля – по тому времени большие деньги.

…Как-то раз мальчик попросил свою двоюродную сестру Доняшу попозировать. Работал юный художник при свече, но даже в этом случае маменька и сестричка Устья одобрили работу, но долго над ней смеялись, хотя портрет оказался похожим.

Корпус военных топографов

12 января 1812 года Александр I утвердил Положение о Корпусе военных топографов. Позже, когда были учреждены военные поселения и на юге Российской империи размещалось значительное количество войск, возникла необходимость обеспечить их топографическими картами. Военный министр Аракчеев предложил разместить топографическое дело в центре украинских военных поселений – Чугуеве. Для него было построено отдельное здание, которое сохранилось до наших дней.

Сначала в нем служили дворяне-офицеры. Однако кто-то узрел, что, дескать, офицерам, да еще и дворянам, не пристойно пачкаться в краски, разрисовывая карты. Корпус стали комплектовать выходцами из низших сословий, которые служили унтер-офицерами.

«…После долгих ожиданий и мечтаний я попал, наконец, в самое желанное место обучения, где рисуют акварелью и чертят тушью – корпус военных топографов, – вспоминал И. Е. Репин. – Там большие залы были заставлены длинными широкими столами, к которым были прикреплены географические карты, главным образом украинских военных поселений; белые тарелки с натертой на них тушью, стаканы с водою, где купаются кисти от акварельных красок…» И далее: «А какие краски! Чудо, чудо! (Казна широко и богато обставляла топографов; все было дорого, первого сорта, из Лондона). У меня глаза разбегались. А на огромном столе мой глаз уперся вдруг в две подошвы сапог со шпорами вверх. Это лежал во весь стол грудью вниз топограф и раскрашивал границы большущей карты. Я не думал, что бумага бывает таких размеров, как эти карты. Потом я уже знал фамилии всех топографов.

Вот идет мой учитель Феноген Афанасьевич Бондарев. Я видел его на танцевальном вечере, где маменька упросила его взять меня в ученики. Он был в гусарском унтер-офицерском мундирчике. Блондин, с вьющимися волосами у висков, большими серыми добрыми глазами, он мне нравился больше всех людей на свете.

Учиться в корпусе военных топографов И. Е. Репину долго не пришлось – военные поселения упразднили, корпус закрыли.

Чугуевские учителя И. Е. Репина

Маменька решила устроить сына на учебу к одному из чугуевских мастеров. Благо выбор был большой. «Бунаков был лучшим мастером в Чугуеве, и это взяло верх в моем выборе», – вспоминает художник.

Нравился юному художнику и Шаманов, который жил в собственном доме в Осиновке. По сословию он был мещанин, но дружил с почтенными лицами из Осиновки и Чугуева. Имел он «почтенную осанку и носил художественную французскую заческу сороковых годов». Одевался хорошо и со вкусом, и даже в походке чувствовалось самоуважение.

«Но Рафаэлем Чугуева был Леонтий Иванович Персанов. Блондин, высокого роста. Он был родом из Балаклеи, – рассказывает И. Е. Репин. Жил у позолотчика Нечитайлова. Создавал «дивные произведения». Особенно хороши были его портреты хозяйки и хозяина дома Нечитайловых, но еще лучше – профиль Якова Логвинова.

После нескольких лет работы по росписи церквей в округе Репин уехал в Петербург на учебу. Сначала учился в рисовальной школе, а потом в Академии художеств.

Пустим Репку в Питер?

До сих пор в Осиновке старожилы помнят полуанекдотический случай, передающийся из поколения в поколение. Вот его суть. Осиновка была отдельной слободой. В ней было общинное правление. Оно решало многие вопросы, особенно в период военных поселений. Но это произошло позже.

Попросил юный художник, чтобы его отпустили в Петербург на учебу. Собрались люди решать. Старик, сидевший под иконой, сказал:

– Нарисуй нам, Репка, Бога, тогда отпустим.

Художник отказывался, ссылаясь на то, что он не иконописец.

– Ну и не пустим, – вынесли вердикт присутствующие. Потом И. Е. Репин поставил сельчанам ведро водки – и все уладилось, хотя позже такого разрешения и не требовалось.