Несуразности и жестокости прошлой жизни

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Несуразности в жизни человека бывали постоянно, во все века, во всех обществах, во всех странах, то же касается и жестокости. Попытаюсь рассказать лишь о том, что видел и знал сам, что происходило в жизни нашей семьи, на глубокий и всеобъемлющий анализ не претендую. Придется коснуться и плохого, негативного, но в реальной жизни без этого не бывает, делаю над собой усилие.

Я родился в Чугуеве, в сравнительно благополучной семье достаточно образованных людей. Отец, фронтовик, Василий Иванович Лапшин, прошел всю войну, вернулся с Победой. Мама, Ирина Кузьминична Цехмистро, оставалась в Чугуеве, пережила оккупацию. Оба с отличием окончили учебу в институтах, мама стала доктором, отец – инженером. По распределению стали работать в Чугуеве. Времена были строгие, сталинско-бериевские репрессии еще свирепствовали – и это после жесточайшей опустошительной войны! Людям не давали перевести дыхание. Оставшимся в живых приходилось жить в напряжении и страхе.

Клеймом в биографии мамы было то, что она во время войны пребывала на оккупированной территории, хотя по объективным обстоятельствам (парализованная бабушка) эвакуироваться не могла. Ужасы оккупации описала в своем дневнике. Еще в нашей семье был репрессирован и погиб брат бабушки Борис Орешников. Возможно, роковую роль в его судьбе сыграло то, что он был сыном офицера Русской армии. Его отец Вячеслав Орешников погиб на Восточном фронте в ноябре 1915 года. В революционных событиях принимать участие никак не мог. Его портрет много лет хранился в сундуке и только с началом перестройки был легализован. Прадедовское непролетарское происхождение семья скрывала. Таким был генетический страх. Здание МГБ на центральной улице чугуевцы обходили стороной.

Отец выписывал журнал «Огонек», его подшивки хранятся в моей семье, в них хорошо прослеживается наша история. Так вот, в некоторых номерах журнала тщательно чернилами зарисованы портреты попавших в немилость и рас-стрелянных руководителей (например, проходивших по «Ленинградскому делу» в начале пятидесятых). Отец был дисциплинированным гражданином. А затем уже пришлось зарисовывать портреты их палачей, изымать некоторые соответствующие статьи из Большой Советской энциклопедии, вышедшей в пятидесятые годы. Читая это академическое издание, видишь, насколько грубыми, надуманными и даже примитивными были умоза-ключения прежних лет касательно политики и структуры общественного строя, быта в странах капитала.

 

 

Мне в руки попадался официальный учебник истории ВКПб 1939 года издания. Какими угрозами и грязными словами осыпали политических противников (или назначенных противниками, а до этого вместе со своими хулителями пребывавших у власти)! Неужели это недавняя история?! Такое страшно читать, и это предназначалось для воспитания нужного, правильного мировоззрения у молодежи! Мой отец хранил старые газеты, в которых отражены ключевые моменты послевоенной истории страны, читаю их с огромным интересом.

Вспоминаю рассказы деда, известного в Чугуеве доктора Кузьмы Потаповича Цехмистро, в то время главного врача вендиспансера, о периоде «разоблачения банды врачей-вредителей», о том, насколько это подрывало авторитет доктора. Особо активные и «классово сознательные» пациенты вендиспансера оскорбления главному врачу говорили в лицо, и после этого рассчитывали на хорошее лечение своих венерических болезней. К счастью, таких людей в Чугуеве было немного, венерических же заболеваний в те годы диагностировалось огромное число.

В старой пожелтевшей газете «Правда» я недавно прочитал статейку об этом громком деле, оказавшемся полностью сфальсифицированным и лопнувшем со смертью вождя. Решаюсь привести некоторые «перлы» (хочется вымыть руки): «Органами государственной безопасности раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза. Группа врачей-вредителей, эти изверги и убийцы, растоптали священное знамя науки, осквернили чудовищными преступлениями честь ученых. Подлая рука отравителей и убийц оборвала жизнь товарищей Жданова и Щербакова, ставших жертвами банды человекообразных зверей!» И далее в таком же духе, ну и «высокопарный стиль». Интересно, что за «борзописец» это писал? И такое адресовалось выдающимся ученым, искусным докторам, спасшим тысячи жизней.

Надо сказать, что находились люди, в этот бред верящие, требующие немедленной расправы над «презренными наймитами империализма»! Им хотелось крови, публичной казни – такие всегда находятся. Нашлась «разоблачительница» и среди врачей. Л. Тимошук заявила (нетрудно догадаться по чьей указке), что товарища Жданова умышленно лечили неправильно, «залечили до смерти». Это заявление послужило толчком к разнузданной кампании против «врачей-вредителей». Тимошук наградили орденом Ленина, а когда репрессии приостановили, орден тихо отобрали. Ну и методы! Тимошук спокойно затем проработала в спецполиклинике до пенсии.

Еще о порядках в конце сороковых: опоздание на работу было уголовным преступлением, можно было получить срок. Дед рассказывал, как, возвращаясь с вызова к больному на казенной бричке или машине, видел, что люди, опасаясь опоздать, буквально ложились под колеса, умоляли взять с собой. Вот с каких времен начиналась моя жизнь!

В те годы детей родилось много (бэби бум). «Бабы новых нарожали» по рекомендации вождя (конечно, не только потому, ведь были любовь, душевный подъем, искренняя вера в мирное светлое будущее). По крайней мере, я родился и жил в любви. Декретный отпуск у мамы был предельно коротким – два месяца, и сразу надо было идти на работу! Опоздаешь – и сразу будешь наказана. Куда пристроить младенцев, если работает и бабушка с дедом? Еще одна особенность тех послевоенных лет: рабочий день у многих длился очень долго, нередко до глубокой ночи (у моего отца). А вдруг позвонят из райкома или обкома (там тоже были ночные бдения)? «Хозяин» работал по ночам, и под вождя подстраивалась вся страна.

Выше я упоминал о пациентах, страдавших венерическими заболеваниями. С ними обходились в прежние времена жестоко. По строгой инструкции надлежало сообщать по месту работы о «стыдной болезни». Нередко за это человек мог потерять работу, будучи ославленным на всю округу, могли и исключить из партии. Я достоверно знаю, что подобная практика имела место и в семидесятых годах.

Немного о школе. Раздельное обучение в школе мальчиков и девочек я не застал. Это отменили в начале пятидесятых. В мое время школьников было много, человек до сорока в классе, занятия проводили в две смены, еще и работала школа рабочей молодежи – третья смена. Мальчиков до пятого класса заставляли стричь голову наголо (из соображений гигиены, а заодно для обезличивания). Требовалось быть как все, не высовываться. К курточкам, а позже и к пиджакам требовалось пришивать белый подворотничок (еще одна забота мам). Вид школьников напоминал пациентов больницы в пижамах. Удобством была возможность носить резиновые калоши. Обувь изнашивалась мало, была сухой, в помещении не требовалось ее менять. В те годы калоши поголовно носили и взрослые; женский вариант резиновой обуви назывался ботами «Прощай, молодость» – со змейкой и бархатными отворотами сверху.

Был прием в пионеры, комсомол, мы к этому относились ответственно, с волнением – другой жизни мы и не представляли. Проводилась масса пионерских и комсомольских собраний, линеек. Линейки под палящим солнцем длились долго, были утомительны и скучны. Случался «отдых» в пионерском лагере с теми же собраниями и линейками, строгой дисциплиной. Из такого лагеря я однажды совершил побег, у родителей были волнения и неприятности. Назначались бесчисленные воскресники (суббота была рабочей), поездки для работы на полях колхозов. На Пасху воскресник был строго обязательным. Принести в класс крашеные яйца или кусок кулича считалось серьезным проступком. А уж побывавшие в церкви «разбирались» на собрании! О законах церкви, религиозных традициях мы, школьники, не знали решительно ничего! Венчание, крещение ребенка строго порицались. Тем не менее в шестидесятые, в том числе и в Чугуеве, стали заметно ощущаться приметы хрущевской оттепели. После многолетних хлопот моей бабушки был посмертно полностью реабилитирован ее брат Борис Орешников. Рабочий день стал нормированным, отменили «драконовские» наказания за опоздания. Мы начали лучше и современнее одеваться. Наша семья смогла выписывать множество журналов, ставших намного интереснее, чем раньше: «Юность», «Огонек», «Вокруг света», «За рубежом», «Техника молодежи», «Неделя» «Октябрь», «Иностранная литература». Мой друг и одноклассник Гена Наймарк единственный в Чугуеве выписал даже эксклюзив – журнал «Автомобильная промышленность Америки». Все с интересом читали произведения В. Аксенова, рассказы А. Солженицына, стихи Е. Евтушенко, Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского, Р. Рождественского. Появились статьи и рассказы о преступлениях времен культа личности. Я зачитывался всем этим.

Новации тех лет – приблизить школу к производству. Обучение продлилось до 11 лет, один день в неделю старшеклассники работали на мебельной фабрике (в основном прятались в цеху для сушки древесины и играли в карты). После окончания 11 классов надо было еще отработать в качестве рабочего два года, а затем можно было поступать в институт. Какой институт!? Следовал призыв в армию! За эти годы, естественно, школьные знания улетучивались, учиться дальше было трудно. К счастью, к моменту моего выпуска эту «прогрессивную» новацию отменили, но выпускались и десятиклассники, и те, кто учился одиннадцать лет.

Пору вступительных экзаменов в медицинский институт вспоминаю с содроганием! Конкурс был небывало огромным. Поступил, одержал победу, но скольких усилий и волнений это стоило! В случае неудачи был бы призван в армию. Именно с года моего призыва, когда вместо трех службу сократили до двух лет, в армии зародилась «дедовщина». Имел шанс от этого пострадать. Сейчас, когда вступительные баллы набираются в школе, поступление в вуз происходит спокойнее, да и вузов на порядок больше, чего не могу сказать о качестве учебы.

Учился шесть лет, окончил институт с отличием. За годы учебы пять раз участвовал в трудовых семестрах (месяц работы на полях колхоза, месяц - на стройке), итого десять месяцев неквалифицированного труда. Если бы это время посвящалось учебе, институт можно было бы закончить на год раньше. В наше время студентов к трудовой повинности не привлекают, тем не менее на полях собирается урожай, успешно идет строительство. В магазинах изобилие продуктов. Может быть, в прежней экономике надо было «что-то подправить?» (по терминологии М. Жванецкого).

В институте изучалось большое количество общественных наук (История КПСС, Атеизм, Научный коммунизм, Марксистская философия, Политэкономия социализма). На это выделялось большое количество учебных часов. Надо было формировать правильное мировосприятие студентов. Многие положения этих наук были надуманными, нелогичными. Преподавали предметы нередко отставные партийные и советские чиновники. Было неинтересно, да еще требовали конспектировать труды классиков марксизма (зачем такое делалось, до сих пор до конца не пойму, зачем переписывать то, что уже написали?). Не следует считать меня диссидентом, я все это делал и помалкивал, инстинкт самосохранения работал, однако внутренний протест был, но на уровне кухонных разговоров. Сейчас, читая капитальные труды по истории, Библию, стараюсь свой пробел в образовании как-то восполнить. Хотелось бы это сделать еще в институте, однако идеология была иной, изучали то, что давали.

Годы учебы жил в съемном "углу" в коммунальной квартире на семь семей. Прописка в Харькове была временной. Прописаться постоянно было очень трудно. Это произошло только после брака с харьковчанкой по окончании института. О покупке жилья не могло быть и речи. Жилищный кризис!

Питался в столовых, на себе ощутил все "прелести" тогдашнего общепита. Очереди, не вкусно, однообразно, смрадно, чадно, грязновато, алюминиевые ложки и вилки, хамоватые обслуживающие тетки, в очереди могли что-то украсть. Несколько раз страдал от пищевых отравлений. В ресторане питаться было не по студенческому карману, да еще из-за очередей туда было трудно попасть. Гремел ужасный оркестр, официанты были величественны и надменны. Было полно сильно пьяных мужчин и женщин с облегченным пониманием о морали. На выходе из заведения дежурила милиция, забирая выпивших или таковыми ей казавшихся. Желательно, чтобы посетитель был прилично одет, что сулило стражам порядка возможность иметь денежную выгоду. В основном еду покупали в магазине (пельмени, колбаса, сыр, кабачковая икра), кое-что передавали родители, но этого не хватало. Со спиртным в те годы проблем не было.

По окончании института распределение было очень строгим и обязательным. С учетом красного диплома удалось получить место по избранной специальности уролога. Эта профессия со мной на всю жизнь. На одном курсе со мной училась дочь генерала Ф., начальника областного управления КГБ. Папа следил за успехами дочери, наблюдал за всем, что происходило в институте, давал указания тогдашнему ректору, как работать, кого поощрить, кого наказать. Попробуй ослушаться! Эту организацию боялись все без исключения. Семья генерала ревностно относилась к моим успехам в учебе, в удачном трудоустройстве. Это негативно сказалось на моем профессиональном росте, научной работе, возможности стать сотрудником кафедры. Торможение приостановилось только с отставкой генерала. Этот человек вредил и моему отцу, представляя о нем негативную информацию ("дезу", выражаясь его словами) областному руководству. Все было наглой ложью, но генерал был в авторитете, и к нему прислушивались. Вспоминаю один эпизод из книги мемуаров харьковского профессора И. Митасова. Он написал докторскую диссертацию касательно проблем хронического аппендицита (сейчас правомочность такого диагноза подвергается сомнению, сомнения были и раньше). Защита диссертации проходила в Москве. Собравшиеся ученые-хирурги долго обсуждали проблему, проголосовали "против". Диссертант попросил сделать перерыв, за время которого позвонил вышеуказанному знакомому генералу в Харьков (думаю, что не просто знакомому…). При повторном голосовании (беспрецедентный на защите диссертации случай!) все ученые поддержали присвоение диссертанту докторской степени! Вот, что такое КГБ тех лет, что такое принципиальность ученых мужей... Человек слаб…

Жалованье молодого врача в те годы было очень скромным - 110 рублей, Содержать семью на такие деньги было невозможно. Приходилось подрабатывать, работать на полторы ставки, много дежурить по клинике - уставал неимоверно! Какие-либо дополнительные воспомоществования от пациентов молодому доктору не давались либо были символическими. Мечты о серьезных приобретениях приходилось сдерживать. Свой первый автомобиль, скромные "Жигули", удалось купить, когда было уже за тридцать. Работа велась и по субботам, хотя тогда уже очень многие учреждения и предприятия имели два выходных дня в неделю. Например, отдел кадров, бухгалтерия, АХЧ больницы отдыхали по субботам, а доктора работали - было слегка обидно. На отдых в отпуск доктор ездил с трудностями, покупая полноплатную путевку, например, в дом отдыха. Работники же многих предприятий и учреждений могли через профсоюз приобретать льготные недорогие путевки в любое время года. Почему было такое неуважение властей к профессии врача?

Поскольку речь шла о деньгах, скажу о своем отце. Василий Иванович Лапшин в шестидесятые - восьмидесятые годы (23 года) возглавлял Чугуевский район. Известно, что достаточно успешно, многие до сих пор вспоминают его с уважением и теплотой. В возрасте 63 лет он вышел на пенсию, которая составила 120 рублей (скромная сумма). Затем в период кампании по борьбе с "незаслуженными" (!) привилегиями (огромная привилегия!) пенсию отняли, назначив минимальный ее размер. С этим отец и жил многие годы, подавляя обиду, занимаясь общественным трудом. Стал Почетным гражданином Чугуева и Чугуевского района. Умер на 92 году жизни, похоронен с почестями. По мере возможности я отцу помогал.

Поскольку речь шла о деньгах, скажу в этом  плане о своем отце. Василий Иванович Лапшин в шестидесятые - восьмидесятые годы (23 года) возглавлял Чугуевский район. Известно, что достаточно успешно, многие до сих пор вспоминают его с уважением и теплотой. В Возрасте 63 лет он вышел на пенсию, которая составила 120 рублей (скромная сумма). Затем в период кампании по борьбе с "незаслуженными" (!) привилегиями (огромная привилегия!)  пенсию отняли,  назначив минимальный ее размер. С этим отец и жил многие годы, подавляя обиду, занимаясь общественным трудом. Стал Заслуженным гражданином Чугуева и Чугуевского района. Умер на 92 году жизни, похоронен с почестями в Чугуеве. Более двадцати лет он жил один, жена рано умерла.  По мере сил я скрашивал его одиночество, вместе решали бытовые вопросы, старался следить за его здоровьем, защищать от недобрых людей.

Пору вступительных экзаменов в медицинский институт вспоминаю с содроганием. Конкурс был небывало огромным. Поступил, одержал победу, но скольких усилий и волнений это стоило! В случае неудачи был бы призван в армию. Именно с года моего призыва, когда вместо трех службу сократили до двух лет, в армии зародилась «дедовщина». Имел шанс от этого пострадать. Сейчас, когда вступительные баллы набираются в школе, поступление в вуз происходит спокойнее, да и вузов на порядок больше, чего не могу сказать о качестве учебы.

Учился шесть лет, окончил институт с отличием. За годы учебы пять раз участвовал в трудовых семестрах (месяц работы на полях колхоза, месяц – на стройке), итого десять месяцев неквалифицированного труда. Если бы это время посвящалось учебе, институт можно было бы закончить на год раньше. В наше время студентов к трудовой повинности не привлекают, тем не менее на полях собирается урожай, успешно идет строительство. В магазинах изобилие продуктов. Может быть, в прежней экономике надо было «что-то подправить?» (по терминологии М. Жванецкого).

В институте изучалось большое количество общественных наук (История КПСС, Атеизм, Научный коммунизм, Марксистская философия, Полит-экономия социализма). На это выделялось большое количество учебных часов. Надо было формировать правильное мировосприятие студентов. Многие положения этих наук были надуманными, нелогичными. Преподавали предметы нередко отставные партийные и советские чиновники. Было неинтересно, да еще требовали конспектировать труды классиков марксизма (зачем такое делалось, до сих пор до конца не пойму, зачем переписывать то, что уже написали?). Не следует считать меня диссидентом, я все это делал и помалкивал, инстинкт самосохранения работал, однако внутренний протест был, но на уровне кухонных разговоров. Сейчас, читая капитальные труды по истории, Библию, стараюсь свой пробел в образовании как-то восполнить. Хотелось бы это сделать еще в институте, однако идеология была иной, изучали то, что давали.

Годы учебы жил в съемном «углу» в коммунальной квартире на семь семей. Прописка в Харькове была временной. Прописаться постоянно было очень трудно. Это произошло только после брака с харьковчанкой по окончании института. О покупке жилья не могло быть и речи. Жилищный кризис!

Питался в столовых, на себе ощутил все «прелести» тогдашнего общепита. Очереди, невкусно, однообразно, смрадно, чадно, грязновато, алюминиевые ложки и вилки, хамовитые обслуживающие тетки, в очереди могли что-то украсть. Несколько раз страдал от пищевых отравлений. В ресторане питаться было не по студенческому карману, да еще из-за очередей туда было трудно попасть. Гремел ужасный оркестр, официанты были величественны и надменны. Было полно сильно пьяных мужчин и женщин с облегченным пониманием о морали. На выходе из заведения дежурила милиция, забирая выпивших или таковыми ей казавшихся. Желательно, чтобы посетитель был прилично одет, что сулило стражам порядка возможность иметь денежную выгоду. В основном еду покупали в магазине (пельмени, колбаса, сыр, кабачковая икра), кое-что передавали родители, но этого не хватало. Со спиртным в те годы проблем не было.

По окончании института распределение было очень строгим и обязательным. С учетом красного диплома удалось получить место по избранной специальности уролога. Эта профессия со мной на всю жизнь. На одном курсе со мной училась дочь генерала Ф., начальника областного управления КГБ. Папа следил за успехами дочери, наблюдал за всем, что происходило в институте, давал указания тогдашнему ректору, как работать, кого поощрить, кого наказать. Попробуй ослушаться! Эту организацию боялись все без исключения. Семья генерала ревностно относилась к моим успехам в учебе, в удачном трудоустройстве. Это негативно сказалось на моем профессиональном росте, научной работе, возможности стать сотрудником кафедры. Торможение приостановилось только с отставкой генерала. Этот человек вредил и моему отцу, предо-ставляя о нем негативную информацию («дезу», выражаясь его словами) областному руководству. Все было наглой ложью, но генерал был в авторитете, и к нему прислушивались. Вспоминаю один эпизод из книги мемуаров харьковского профессора И. Митасова. Он написал докторскую диссертацию касательно проблем хронического аппендицита (сейчас правомочность такого диагноза подвергается сомнению, сомнения были и раньше). Защита диссертации проходила в Москве. Собравшиеся ученые-хирурги долго обсуждали проблему, проголосовали «против». Диссертант попросил сделать перерыв, за время которого позвонил вышеуказанному знакомому генералу в Харьков (думаю, что не просто знакомому…). При повторном голосовании (беспрецедентный на защите диссертации случай!) все ученые поддержали присвоение диссертанту докторской степени! Вот, что такое КГБ тех лет, что такое принципиальность ученых мужей... Человек слаб…

Жалованье молодого врача в те годы было очень скромным – 110 рублей. Содержать семью на такие деньги было невозможно. Приходилось подрабатывать, работать на полторы ставки, много дежурить по клинике – уставал неимоверно! Какие-либо дополнительные воспомоществования от пациентов молодому доктору не давались либо были символическими. Мечты о серьезных приобретениях приходилось сдерживать. Свой первый автомобиль, скромные «Жигули», удалось купить, когда было уже за тридцать. Работа велась и по субботам, хотя тогда уже очень многие учреждения и предприятия имели два выходных дня в неделю. Например, отдел кадров, бухгалтерия, АХЧ больницы отдыхали по субботам, а доктора работали – было слегка обидно. На отдых в отпуск доктор ездил с трудностями, покупая полноплатную путевку, например, в дом отдыха. Работники же многих предприятий и учреждений могли через профсоюз приобретать льготные недорогие путевки в любое время года. Почему было такое неуважение властей к профессии врача?

Поскольку речь шла о деньгах, скажу о своем отце. Василий Иванович Лапшин в шестидесятые – восьмидесятые годы (23 года) возглавлял Чугуевский район. Известно, что достаточно успешно, многие до сих пор вспоминают его с уважением и теплотой. В возрасте 63 лет он вышел на пенсию, которая составила 120 рублей (скромная сумма). Затем в период кампании по борьбе с «незаслуженными»(!) привилегиями (огромная привилегия!) пенсию отняли, назначив минимальный ее размер. С этим отец и жил многие годы, подавляя обиду, занимаясь общественным трудом. Стал Почетным гражданином Чугуева и Чугуевского района. Умер на 92 году жизни, похоронен с почестями.  Более двадцати лет он жил один, жена рано умерла.  По мере сил я скрашивал его одиночество, вместе решали бытовые вопросы, старался следить за его здоровьем, защищать от недобрых людей.